Они все равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом все равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы - ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.

Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними - убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони - и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах - если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили - унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.

А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову - чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь - а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: “Надо ему показать.”

А если не захотят уйти сами - ты от них уйдешь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное - это помнить хорошее: оно прошло, и никогда  не вернется.

1. За последние четверть века заметно задела интересы России, не получила как  следует сдачи, считает себя победителем и, похоже, собирается продолжать в том же духе.

2. Где не действуют законы России и, в случае исчезновения российского гражданина, не следует рассчитывать, что местные власти будут всерьёз его искать.

Помимо Турции к таким странам можно отнести Украину, Абхазию (выгнали 50 тысяч  русских, то есть более двух третей) и Чечню (выгнали более 200 тысяч русских). Кто-то может заметить, что Чечня часть России, а не отдельная страна. Что же, Чечня не возражает, чтобы этот кто-то так думал. Я тоже. 

Отмечу, что я не говорю о людях, которые едут к родственникам или которых посылают по работе. Я говорю о тех, кто вполне мог бы не ехать в такую страну.

Они все равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом все равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы - ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.

Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними - убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони - и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах - если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили - унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.

А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову - чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь - а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: “Надо ему показать.”

А если не захотят уйти сами - ты от них уйдешь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное - это помнить хорошее: оно прошло, и никогда  не вернется.

1. За последние четверть века заметно задела интересы России, не получила как  следует сдачи, считает себя победителем и, похоже, собирается продолжать в том же духе.

2. Где не действуют законы России и, в случае исчезновения российского гражданина, не следует рассчитывать, что местные власти будут всерьёз его искать.

Помимо Турции к таким странам можно отнести Украину, Абхазию (выгнали 50 тысяч  русских, то есть более двух третей) и Чечню (выгнали более 200 тысяч русских). Кто-то может заметить, что Чечня часть России, а не отдельная страна. Что же, Чечня не возражает, чтобы этот кто-то так думал. Я тоже. 

Отмечу, что я не говорю о людях, которые едут к родственникам или которых посылают по работе. Я говорю о тех, кто вполне мог бы не ехать в такую страну.

Если ваша стиральная машина служила вам верой и правдой в течении длительного времени, то не стоит удивляться, если у нее повредилась или продырявилась манжета люка. Манжета нужна для того, чтобы вода не вытекала из стиральной машины во время стирки и не попадала ни внутрь самого устройства, ни наружу. То есть для того, чтобы вода оставалась в баке во время выполнения всех операций.

У части моделей стиральных машин конструкция предусматривает возможность поменять манжету, не снимая части корпуса. Для других же необходимо снять переднюю стенку. Для всего ремонта не понадобится каких-то особых навыков. Все делается довольно просто. Однако не стоит забывать об аккуратности особенно при установке новой манжеты. До того, как приступать к работе, нужно убедиться в том, что ваша новая сменная деталь идентична той, которую мы хотим снять.

После того, как мы проверили идентичность манжет, приступаем к снятию старой. Для начала нам необходимо убрать фиксирующие хомуты. Внешняя часть манжеты углублена в специальный проем внешней стенки корпуса. Там она зафиксирована хомутом. Данный хомут может быть сделан как из пластика, так и из металла (проволоки). Для того чтобы снять хомут из пластика необходимо взяться за ту часть, где соединены защелки и потянуть в свою сторону. Для снятия хомута из проволоки нужно открутить винт или поддеть чем-нибудь плоским пружинку.

Далее нам понадобиться отыскать монтажную отметку на снимаемой манжете. Она отмечает необходимо расположение по отношению к баку стиральной машины. Только правильная установка поможет избежать протечек.

Они все равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом все равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы - ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.

Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними - убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони - и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах - если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили - унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.

А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову - чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь - а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: “Надо ему показать.”

А если не захотят уйти сами - ты от них уйдешь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное - это помнить хорошее: оно прошло, и никогда  не вернется.